Аллергия на рис


автор — Этот Cправа

1.

Существует ли аллергия на рис? Судя по тому, что происходит – наверняка да.

Рис и аллергия. Ал-лер-ги-я. Слово округло катается на языке. Как рисовое зерно. Зерна аллергии, которыми его кормят, заварены в морской воде. Вода и аллергия. Он ест аллергию, он пьет аллергию. Его мутит от соленой воды, но в другой аллергический рис не хочет завариваться – зерна пищат, протестуя. Капризули.

Его зовут Юмаст Киларефкей. Именно так. Ударение на «ю» и на второе «е». Ничего странного в этом нет.

Это имя безостановочно талдычит длинный многосегментный червь, что ползает в голове Юмаста. Червь бубнит одно и то же, одно и то же, одно и то же, одно и то же, часа за часом, минуту за минутой, секунду за секундой. Зачем? Разве его когда-то звали по-другому? Или тот, кто запроторил червя ему в голову, опасается, что он вдруг сменит имя на нечто более звучное, более благородное, и тогда червяк загнется в корчах?

Юмаст Киларефкей. Юмаст Киларефкей. Юмаст Киларефкей. Рефрен, каустиком разъедающий мозг, убивает всякое желание думать, сознавать, ориентироваться, ощущать, чувствовать…

Пространства нет. Времени нет. Мыслей нет.

Есть единственное желание: выдрать из головы червя и сладострастно размозжить, раздавить, размазать его. Но пальцы беспомощно натыкаются на холодную полированную поверхность черепа. Не добраться.

Жив ли он? Живой ли он? Может, он – робот? Юмасту становится не по себе, но ощущение металла черепной коробки настораживает. Он на мгновение забывает о червяке, и тот быстро ныряет в проеденную своим непрестанным бубниловом дыру в мозгу.

Мозг – грымза. Дрызг – пемза. Мызг – друза.

Старая грымза Этна. Кокетливо курит, выпуская в небо многокилометровый шлейф сернистых газов, замешанных с пеплом.

Если вулканы брить, то в стружку будет уходить масса пемзы. Пемза плавает в море, и когда замызганные куски ее трутся друг и дружку, они издают неприятный шуршаще-скрипучий звук. Словно пенопластовые поплавки на рыболовных сетях. Поплавки по форме похожи на рис. Огромные рисины пенопласта противно скрипят на зубах.

Зубы. Друзы. Разбить друзу мантры вдрызг. Врубить пластиночный винил, расплавить, растопить записанную на нем надоедливую, монотонную музыку речитатива греческим огнем напополам с напалмом, залить ее в глотку червю.

Глотка – у червя? Тот пропал. Занырнул в сырную дырчатость мозга, и лишь изредка мелькает красными кольцами, переливаясь из одной дыры в другую. Только бесконечное «бу-бу-бу» имени плещется жирно-черным винильным озером в ушате головы, наполненном пемзовым пенопластом музыки прошлых памятей.

Юмаст неожиданно ухватывает один из них.

2.

…Хуан Консека – так звали его друга-инженера. Или не так. Или не инженера. Или не друга. Неважно. (Тут Юмаст слегка поерзал воспоминанием в одной из дырок, проеденных каустичным червем в его башке, чтобы вспомнить суть пемзы номер один) Ну да, ну да. Консека любил квантовую физику. Как и всякий инж… словом, любил. Он как-то сказал Юмасту: «Мужик, одно из величайших открытий квантовой физики – это то, что даже простое наблюдение за каким-либо феноменом изменяет сам феномен…». Он назвал какое-то имя, может, и Юмаста Киларефкея, как автора этой гениальной фразы.

Он, Юмаст, всегда тормозил всерьез, лишь только задумывался о том, насколько несовершенен окружающий нас мир. Он так и сказал другу-инженеру. Или не инж… в общем, так и сказал.

Тот ответил, пыхнув спец-цыгаркой толщиной в рульку даймов: «Не-е-е, мужик, мир совершенен донельзя. Все в нем расставлено по полкам, все в равновесии, все – в эквиноксе. Возьмем, к примеру, Вселенную. Она крутится с абсолютно вымеренной скоростью, и при этом она не разлетается по сторонам, но и не коллапсирует…».

Юмаст не знал, правда это или нет. Но он верил инженеру. Или не инж… в общем, верил. Сам он всегда прикидывал, что если у самолета на высоте десятка километров вдруг отваливаются крылья, но самолет при этом спокойно продолжает полет, то это означает одно: мы живем в совершенном, сбалансированном, эквиноксальном мире, в котором любой «жиря» из Нью-Джерси может вставить ракету класса земля-воздух себе в задницу и свободно запулиться во Флориду на пару выходных. Бешеная экономия энтропии.

Юмаст долго думал над справедливостью изречения Консеки о наблюдении за феноменом. Тогда червя у него в башке еще не было. И он наверняка не был роботом – ну, по крайней мере, так ему казалось. Потом он устал думать, а Консеку замели федералы: тот удумал открыть подпольную торговлю кремом для бритья, не содержащим экстракта для роста волос. Вообще-то он свистнул эту идею у Юмаста, который в один прекрасный летний день, свободный от размышлений о наблюдении феноменов, допетрил: все компании типа Gillette или там Schick специально подмешивают в кремы для бритья средства для ращения волос… логика очевидна, правда? Если волосы будут расти быстрее и гуще, то их нужно будет чаще брить, а значит, и лезвия для бритья будут покупаться чаще…

В общем, Консеку замели, а Юмаст спрятался в шкафу и не высовывал оттуда носу, наверное, почти год. Ну, или около того.

Брить. Брить. Брить. Вулканы. Вулканы. Вулканы. Пемза. Пемза. Пемза.

Он отлавливает кусок пемзы-воспоминания номер два и начинает тереть им низ живота.

Пемза. Друза. Груздь. Грудь. У его школьной училки были большие дойки, она и не думала прятать их под плотными монашеского вида платьями, которые носили остальные училки, и даже свитерки-пуловеры под горло не могли справиться с победным напором гигантских плодов природы. А еще у нее была пухлая задница, переходящая в не менее пухлые бедра, которыми она любила тереться о плечи пацанов-старшеклассников. Те не убирали их из прохода, старательно подбирая несуществующе-оброненные ручки с полу, когда училка проходила мимо.

Училку звали…

Черт, как же ее звали? Неважно. Пемзе пофиг. Ну, пусть будет Полькадот. Точно.

«Итси, битси, тини, вини, йеллоу полька дот бикини…»

Ну да, ну да. Так ее и звали. Йеллоу Полькадот. Одним из ее любимых нарядов было желтое, в крупный черный горох, платье, с таким вырезом, что при неловком движении ареолы сосков иногда выглядывали наружу… край платья всякий раз с готовностью задирался кверху и показывал миру завлекательные кружева на трусиках, когда мисс Полькадот собирала домашние задания.

Он ощутил приятный приток в паху, и червь в башке активизировался: он явно не хотел сдавать позиции. Локтевому суставу стало прохладно и немного больно, словно его кто-то кольнул отверткой изнутри. Червивая мантра зашлась с новой силой. Юмаст взвыл от ужаса, отчаянно пытаясь выковырять гада из-под гладкой черепной крышки. Он почувствовал, что по пальцам потекло что-то липкое и теплое.

Машинное масло, сообразил он.

3.

Мисс Полькадот дотронулась до его лба прохладной ладонью.

- Ну что ж ты, мальчик… Как червячок, хулиганит? – Она ласково качнула грудью в дюйме от носа Юмаста. Желтое в черный горох платье. Его любимое. – Можешь называть меня Йеллоу. Я ненавижу свою фамилию.

- Ты не можешь находиться здесь… – голос Юмаста походил на сип продырявленных органных мехов. Он неожиданно вспомнил, что не говорил с рождения. Ну, или очень давно.

Юмаст осторожно покосился на грудь Йеллоу. Правая железа была немного меньше своей товарки, и это его умилило.

- Скоро ты сможешь тискать меня, сколько тебе заблагорассудится, — поощрительно улыбнулась Йеллоу. – Я теперь буду с тобой долго. До самого… – Она замолчала.

- До самого… чего? – Юмаст насторожился.

- Нет-нет, не волнуйся… это я оговорилась. – Училка оперлась мягкой, теплой рукой о грудь Юмаста.

Он вдруг понял, что кроме головы и грудной клетки, на которую опиралась Йеллоу, у него не было ничего. Ни рук, ни ног, ни нижней половины туловища. Это поразило его куда больше, чем странная фраза Йеллоу.

- Возьми меня за руку, — попросил он, догадываясь, что произойдет вслед за этим.

Она коротко хохотнула, раздвинув пухлые губы в яркой помаде, и доторонулась до его правой руки.

Точно. Рука Юмаста материализовалась в пространстве.

- Давай поговорим… – Йеллоу поднялась со стула и, шурша платьем, улеглась-примостилась на краешке услужливо вырисовавшейся под Юмастом кровати.

Юмасту не хотелось говорить. Ему хотелось отодрать Йеллоу как следует, но он робел, памятуя о том, что она все же училка. Мисс Полькадот закинула одну руку себе за голову, а вторую завела под голову Юмаста. Ему стало удобно как никогда. Вдобавок, Юмаст с радостью понял, что он – не робот. Вздыбившийся бугор ниже пупка красноречиво говорил об этом.

Йеллоу проследила направление его взгляда и нахмурилась, капризно надув ярко-красные губки:

- Не отвлекайся.

Училка – она всегда училка.

Она говорила долго и пространно, и многого Юмаст впрямую не понимал, но доходил до смысла интуитивно. Суть ее разглагольствований сводилась в целом к одному.

Неосознанное зло остается злом, осознанное – становится необходимостью.

Юмаст подспудно догадывался, что в этой ее аксиоме что-то не так, но он устал. Он по-прежнему хотел Йеллоу, он также хотел есть (проклятый рис… от него снова закопошится червь в башке, но есть нужно… хотя бы для того, чтобы у него были силы для кувыркания с Йеллоу).

Потом она жевала рис вместе с ним, проталкивая витиеватые пассажи сквозь набитый рисом рот. При этом дикция ее совсем не страдала, но Юмасту было не до того.

Он врубился в то, о чем трещала училка.

Ну конечно же. Все просто. Все вполне закономерно.

Зло, если оно осознано, то выстрадано и требует ответной реакции. Это должно найти логический выход в действии. Это и есть необходимость зла. Система наказания за причиненное зло несовершенна, потому что она работает с точностью до наоборот: люди, совершившие зло, наказываются за осознанное зло.

Тут он слегка запутался, но училка ловко подсунула ему достойный аргумент: к примеру, никто не осуждает снеговиков за то, что те присваивают корнеплоды, топливо и предметы одежды. Наоборот, их любят, ими украшают дворы и палисады. А если тот, у кого-то отобрали шарф или шапку, простуживается, потом заболевает пневмонией и в итоге умирает – разве снеговики виноваты в этом?

Осознанное зло = необходимость, а стало быть, благо.

Снеговик. Шапка. Пневмония. Смерть. Зло. Благо.

Ну да, ну да.

Он облегченно закрыл глаза и устроил отяжелевшую, нафаршированную новыми мыслями голову между грудей Йеллоу.

4.

Юмаст Киларефкей. Юмаст Киларефкей. Юмаст Киларефкей.

Он думает, что он думает слишком много, невзирая на происки падлы-червя, который свалил в обильно наковырянные им дыры в мозгу и не показывается уже вечность. Между тем мантра превратилась в нечто более обыденное, и Юмаст уже не старается выдрать дрянь из башки. Он утопает в вязком супе из пемзы воспоминаний и силиконового бульона мыслей. Нет, это не суп. И мысли – не бульон. Мысли, скорее, похожи на пчел. Они беспорядочно роятся в голове, западая на сотовую пемзу памятей и периодически жаля Юмаста, без особой на то причины. Осознание его внутреннего бытия (а от внешнего у него не осталось ничего…) базируется сейчас на эмоциях по поводу происходящего в пространстве, ограниченном черепной коробкой.

Эмоции в свою очередь основаны на наблюдениях. Он вспомнил инж… в общем, Консеку, и его постулат квантовой физики. Если бы Юмаст просто жил во внешнем мире, а не думал о нем, каким боком повернулось бы его осознание мира внутреннего? Было ли бы оно вообще, это осознание? И зачем тогда ему нужно было осознавать факт существования внешнего мира? Все, что мы делаем, живя – это пялимся в тяжеленное зеркало, до предела натолканное отображениями происходящего во внешнем мире, жадно смотрим в него, стараясь расшифровать увиденное. С самого нашего рождения мы не воспринимаем мир по-настоящему, но лишь через наши ощущения и мысли об этих ощущениях, которые потом маленькими злыми пчелиными роями вьются в голове, периодически жаля нас. В этом разница: жить в мире и думать о нем, ощущая его. Жить – думать.

Жить – думать.

Жжжжж. Думммм.

Локтю снова прохладно.

Пальцы уже не скользят по глади черепной коробки. Они натыкаются на что-то, похожее на свалявшуюся шерсть.

Верблюжью или волчью?

Почему он вдруг вспомнил про верблюда?

Потому что одна из пчел довольно отчетливо пробормотала: «Маньчжурский».

Верблюды водятся в Маньчжурии – откуда это? В его мире нет ни верблюдов, ни уж тем более странной Маньчжурии…

Пчела пребольно ужалила его.

…Если визуально отождествлять эмоциональные ощущения с чем-то материальным, это будет здорово. Возьмем зло, к примеру. Юмаст представил его в виде большой кучи воздушных шаров. Зло переполняет его, рвется наружу. Все, что нужно – отвязывать шары один за другим, отпуская их в небо. Какой большой ни была бы связка, конец ей придет неминуемо. Конец злу. Это здорово. Так же здорово, как и понимать: никто, кроме тебя, не отвечает за количество накопленной в тебе злости, и за ее качественную сторону. Кроме тебя. Кроме тебя.

Кто ты?

Юмаст Киларефкей… Имя, отождествляющееся с накоплением зла. Массивного, безграничного, колоссального зла. Оно уже не смотрится гроздью невинных воздушных шаров. Теперь зло – это множество огромных аэростатов… они слепят глаза серебром облегающей их ткани, они переполнены негативизмом, скрипят, как пенопласт, когда трутся друг о дружку.

Зло – враг. Оно разрушает привычные устои внутреннего мира, приходя в магическое зеркало из хаоса и неуверенности внешнего мироздания. Оно не позволяет жить простым осознанием отражений, оно требует жертв изменения реальности… точь-в-точь как у Консеки, который сказал: «даже простое наблюдение за каким-либо феноменом изменяет сам феномен».

Наблюдая за внешней жизнью сквозь зеркало, мы меняем ее. Это изменение потом наблюдается вновь посредством отражения в зеркале нашего внутреннего мира. И когда это происходит, мы снова меняем внешнюю жизнь…

Это бесконечно.

Безысходность от осознания этого процесса снимается лишь отвязыванием аэростатных баллонов Большого Зла. Противовесом этому может также быть приобретение, накопление не меньшего количества баллонов добра. Они похожи на затейливо расписанные воздушные шары. Серебро сдувшихся аэростатов зла подвешивается Юмастом как балласт на воздушных шарах добра. Серебро покрыто теперь патиной раскаяния за совершенное зло. Сбрось два-три серебряных мешка – и добро воспарит, а зло сгинет, растворится в ледяной пучине тьмы там, далеко внизу; во тьме вечной муки, непрощения, раскаяния, терзаний… Но сбросить все зло сразу тоже нельзя, ибо это означает неминуемый отлет добра в холод и безвоздушье верхних слоев, что есть зеркальное отражение падения зла в адскую темень внизу…

Борьба за пловучесть.

Равновесие Добра и Зла.

Баланс Тьмы и Света.

Равноденствие.

5.

Все рассуждения о равноденствии, балансе, эквиноксе разлетелись вдребезги после того, как к нему снова пришла Йеллоу.

Она мягко укоряла Юмаста.

Нельзя сваливать все в кучу, говорила она, укладываясь рядом, как и в прошлый раз. Зло неосознанное есть зло абсолютное, это его серебряные аэростаты Юмаст собирался отпускать в небо. А осознанное зло – это то же самое добро, это – необходимость, это те же самые невероятно красивые воздушные шары, расписанные радужными цветами, затейливо украшенные разноцветными огнями…

Ее тело дарило тепло, ее голос был убаюкивающе сладок, и нити логики ее рассуждений, какой бы странной поначалу она ни казалась, сплетались в дивные кружева, которыми были покрыты воздушные шары добра.

Она льнула к Юмасту большой грудастой кошкой, обволакивая мурлыканием примеров из той, наружной жизни. Осознанное зло = добро? Пожалуйста. Человек убил корову и съел ее мясо. Для коровы смерть – неосознанное зло, но для человека – осознанное, потому что оно необходимо: он получил энергию, нужную для того, чтобы жить и продолжать род.

Еще пример. Война (тут Юмаст подобрался от напряжения, но ее рука змеей скользнула вдоль тела, найдя сокровенное, и он расслабился, внимая).

И нападающие, и защищающиеся пользуются осознанностью зла в достижении собственных интересов. В обоих случаях, в зависимости от обстоятельств, можно легко найти доводы в пользу праведности применения осознанного зла. Примеров в истории – неисчислимое количество…

Йеллоу долго говорила о разных войнах, но Юмаст сосредоточился в этот момент на довольно изобретательных и откровенных действиях ее правой руки ниже его пояса.

- …и это тоже приравнивается к добру, — выдохнула Йеллоу вместе с его стоном облегчения.

Юмаст не понял, относилась ли фраза к его разрядке или к тому, что перед этим говорила Йеллоу.

Что-то она говорила… Что-то о фантомах… Пятьдесят фантомов… Чего? Кто-то кому-то подарил пятьдесят фантомов. Ну да, ну да. Потом… Из-за этого баланс зла и добра нарушился. Равноденствие сбилось. Ночь войны накрывает день жутким пологом. Земли… чьи-то там земли… горят огнем неправедной войны. Это зло не есть необходимость, оно неосознанное, оно работает на уровне подсознания, потому оно должно быть наказуемо.

Наказуемо смертью, сказала Йеллоу.

Фантомы. Могучие, беспощадные, быстрые, как молнии. Они будут сеять смерть на крыльях слепого зла.

Юмаст не может наказать сами фантомы. Но наказать того, кто спустил с поводка псов смерти, он сможет, говорит Йеллоу.

Она поднимается с кровати, подходит к возникшему из ниоткуда зеркалу в тяжелой серебряной оправе, и пишет на нем чем-то красным.

Сердце Юмаста заходится в бешеном ритме, голова идет кругом.

Она пишет его имя. Один раз, потом другой, потом третий… и еще, и еще, и еще.

Кровь каплями течет по ее рукам, но она упрямо выводит на зеркале слова мантры, преследующей его, казалось, веками:

Юмаст Киларефкей…

Youmust Killarefkey…

You must kill RFK.

Он успокаивается. Подходит к зеркалу, долго всматривается в изображение худощавого черноволосого мужчины с изможденным лицом – крупный нос с горбинкой, впалые щеки, горящие лихорадочным внутренним светом черные глаза.

Вот ты какой.

Он медленно ощупывает лицо, словно слепой. Потом подвигает стул к зеркалу, садится и, напряженно шевеля губами, начинает читать написанное кровью на зеркале.

Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом.

6.

- Зарраза чертова, надо же так! – Спец-агент Хэнли швырнул трубку телефона на аппарат.

Все пошло наперекосяк.

Вместо прессконференции, на которой «Люпус» должен был выполнить задачу, секретарь сенатора неожиданно решил провести «спонтанную» встречу с избирателями. Теперь, после окончания выступления, вместо того чтобы прямиком отправиться в комнату с журналистами, сенатор пойдет через узкий коридор, черный ход, соединяющий Большую и Малую Залы отеля «Амбассадор». Надо быстро придумывать новый сценарий для Люпуса; толкотня в узком коридоре может быть на руку, но с другой стороны, подобраться к сенатору поближе будет куда труднее.

Хэнли посмотрел на Люпуса, который сидел на стуле и индифферентно пялился в стену перед собой. Тот напряженно-мерно шевелил губами. Восковое лицо, впалые щеки, феерические и вместе с тем пустые, до мороза по спине, черные глаза-уголья… Весь его вид говорил о том, что этот человек – доходяга.

Хэнли скептически относился к идее доктора Сарджента, но он верил папе Эдгару как своему отцу. Сарджент проповедовал выгоды применения ЛСД в оболванивании «маньчжурских верблюдов», как он называл своих пациентов. Из них должны получаться послушные и слепые орудия убийства, которые после рааскодировки не будут пнмить и грана из прошлого, какие бы меры воздеййствия к ним не применяли.

Покосившись на Люпуса, он быстро вышел в соседнюю комнату.

- Шриверс, план-карту «Амбассадора» сюда, быстро! – он хлопнул ладонью по столу в центре комнаты. — Дельгадо, готовь этого… – он мотнул головой в сторону Люпуса, — доходягу: выезжаем через двадцать минут…

…Сенатор закончил выступление. Не дожидаясь, пока стихнут раскаты аплодисментов и приветственные крики его приверженцев, тряхнул шапкой рыжих волос, привычно вскинул правую руку в фамильном жесте и вышел в коридор за кухней Большой Залы.

Примерно в полусотне шагов от начала коридора, из боковой двери, ведущей из кухни, к нему метнулся молодой худощавый парень.

Хуан Ромеро, бас-бой отеля, долго мечтал о дне, когда он сможет пожать руку сенатору Кеннеди.

- Как тебя зовут, парень? – Бобби улыбнулся, протягивая руку Ромеро…

Гром выстрелов раскатами зашелся в узком коридоре. Они рвали застоявшийся воздух, напитывая его кислым запахом пороховых газов…

7.

Он был готов.

Необходимость осознанного зла была очевидной реальностью. Сенатор Кеннеди – неосознанное зло, он уже причинил огромный вред его крошечной родине, когда передал заклятому врагу новые «Фантомы», пятьдесят отточенных орудий смерти.

Его нужно уничтожить. Это – осознанное зло. Он совершит убийство, которое на деле есть добро.

Он – орудие возмездия.

Килл Ар Эф Кей. Убей РФК, Роберта Фитцджеральда Кеннеди.

Дверь в коридор распахнулась, и звук шагов, возбужденные голоса заставили его собраться. Он сжал рукоять револьвера и привстал на нижнюю полку посудного стеллажа, стоящего в коридоре, чтобы лучше видеть ситуацию.

Толпа приближалась. Он уже видел рыжую прядь на лбу сенатора, примерно в том месте, куда он хотел выстрелить первый раз.

Восемь пуль в барабане.

Восемь посланцев злу.

Внезапно Бобби остановился и повернулся к боковой двери…

Лучшего момента не будет.

Он решительно спрыгнул с этажерки и сделал несколько быстрых шагов к сенатору.

Бэнннннггггг! Бэнннннггггг! Бэнннннггггг!

Первые две пули достигли цели: он видел, как дернулся Бобби, как неловко повернулось его тело вокруг оси…

Потом он нажимал скобу, не целясь.

И когда последние несколько раз вместо раската выстрелов он услышал только сухое «кланг-кланг-кланг» курка, он не поверил своим глазам.

Сенатор все еще стоял на ногах, удивленно глядя на стрелявшего.

Потом охранник навалился на него, вырывая револьвер. Профессионально выполненный, вырубающий, удар в висок почти не дал ему возможности увидеть любимое желтое платье в черный горох. Почти.

Словно в замедленной съемке, он видел, что Йеллоу, стоящая в дверном проеме напротив того, из которого к Бобби выскочил парень в белой куртке бас-боя, лучезарно улыбается ему… Она убирала в сумочку дымящийся кольт, при этом кивая головой в сторону Кеннеди.

Последним усилием он посмотрел на Бобби.

За правым ухом у него он увидел аккуратную темную дырку, из которой точками выплескивалась черная сенаторская кровь.

Два тела рухнули на пол практически одновременно.

ЭПИЛОГ

…Рис. Аллергия на рис. Рис. Рис – сир. Может, сыр? Нет, сир… Сир… Сирх… Сирхан.

Он помнит.

Его зовут Сирхан Сирхан.

И он по-прежнему любит Йеллоу. Даром, что она – лишь персонаж дурацкой песенки.

Историческая справка

Сенатор Роберт Фитцджеральд Кеннеди, брат убитого в 1963 г. в Техасе президента США Джона Фитцджеральла Кеннеди, был смертельно ранен в Лос Анджелесе 5 июня 1968 г., в отеле «Амбассадор», палестинским иммигрантом Сирхан Сирхан. Сенатор скончался двумя днями позже. Сирхан Сирхан, первоначально приговоренный к смертной казни, находится в настоящее время на пожизненном заключении.

Одна из «левых» теорий убийства (urban story) гласит, что Сирхан Сирхан подготавливался к убийству спец-службами США путем накачивания его ЛСД и зомбирования с применением гипнотического внушения. Фраза «You must kill RFK» и ее вариант «Kill RFK» были многократно написаны рукой С.С. на листах бумаги, простынях, и даже на зеркале, которым он, по словам непризнанных свидетелей, пользовался для самогипноза.

В стенах и потолке коридора отеля, где Сирхан Сирхан стрелял в сенатора, обнаружены отверстия от десяти пуль, хотя револьвер С.С. был восьмизарядным.

Ни ФБР, шеф которого, Э. Гувер, имел очень напряженные отношения с семейством Кеннеди, ни ЦРУ не комментируют urban story о зомбировании С.С. и по сей день.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

You are commenting using your WordPress.com account. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

You are commenting using your Twitter account. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

You are commenting using your Facebook account. Выход / Изменить )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Выход / Изменить )

Connecting to %s